Неточные совпадения
С первого взгляда заметив, что они не вымыты и
в грязном белье, она тотчас же дала еще пощечину самому Григорию и объявила ему, что
увозит обоих детей к себе, затем вывела их
в чем были, завернула
в плед, посадила
в карету и
увезла в свой
город.
Переворот
в жизни пана Лавровского совершился быстро: для этого стоило только приехать
в Княжье-Вено блестящему драгунскому офицеру, который прожил
в городе всего две недели, но
в это время успел победить и
увезти с собою белокурую дочь богатого трактирщика.
— Да уж лет тридцать прошло с той поры, как его под стражей из Луповиц
увезли. Я был тогда еще внове, только что удостоился принять рукоположение, — отвечал отец Прохор. — Но его хорошо помню — важный такой вид имел, а корабль у него не
в пример больше был теперешнего. И
в том корабле были все больше из благородных да из нашего брата, духовенства… А вот мы и приехали, — прибавил отец Прохор, указывая на огоньки и на белевшие
в полумраке здания губернского
города.
— Ишь печальник нашелся! — продолжает поучать Анна Павловна, — уж не на все ли четыре стороны тебя отпустить? Сделай милость, воруй, голубчик, поджигай, грабь! Вот ужо
в городе тебе покажут… Скажите на милость! целое утро словно
в котле кипела, только что отдохнуть собралась — не тут-то было! солдата нелегкая принесла, с ним валандаться изволь! Прочь с моих глаз… поганец!
Уведите его да накормите, а не то еще издохнет, чего доброго! А часам к девяти приготовить подводу — и с богом!
Эта возмутительная история возбудила везде
в городе только смех, и хотя бедная поручица и не принадлежала к тому обществу, которое окружало Юлию Михайловну, но одна из дам этой «кавалькады», эксцентричная и бойкая личность, знавшая как-то поручицу, заехала к ней и просто-запросто
увезла ее к себе
в гости.
Затем,
в среде государственных крестьян, мироедами прозывались «коштаны», то есть — горлопаны, волновавшие мирские сходки и находившиеся на замечании у начальства, как бунтовщики;
в среде мещан под этой же фирмой процветали «кулаки», которые подстерегали у застав крестьян, едущих
в город с продуктами, и почти силой
уводили их
в купеческие дворы, где их обсчитывали, обмеривали и обвешивали.
Здесь Густав Бирон уже нашел своего брата, герцога, арестованным со всем семейством и сам просидел под стражей до сумерек 9 ноября, когда к дворцовой гауптвахте подъехали два шлафвагена, из которых
в одном поместилось все семейство герцога Курляндского, отправлявшегося на ночлег
в Александро-Невский монастырь, с тем чтобы на другой день оттуда следовать
в Шлиссельбург, а
в другой посадили Густава Бирона и
увезли в Иван-город.
И, подпрыгивая, он рассказал далее, что из
города выбрали и
увезли всех, Марка, Комаровского, Рогачева и ещё каких-то мужа с женой, служивших
в земской управе.
— Пожалеете меня, подлецы! — заметил он собравшейся толпе, когда его под конвоем
увозили с Фотьянки
в город. — Благодетеля своего продали…
— Нет, к ней не ходите: ее
в деревни не берут; она только офицерам, которые стоят с полком, деньги под залог дает да скворцов учит говорить и продает их купцам. Вот становой у нас был Васильев, тот, может быть, и мог бы вам что-нибудь сказать, он
в душевных болезнях подавал утешение, умел уговаривать терпеть, — но и его, на ваше несчастие, вчерашний день взяли и
увезли в губернский
город.
Ростовы уезжают из покидаемой войсками Москвы.
В гостиной сидит их зять, полковник Берг, прямой предок нынешних истинно-русских инородцев. Он восхищается «истинно-древним мужеством российских войск» и почтительнейше просит старого графа уступить ему одну подводу, чтоб
увезти купленную по случаю очень прекрасную шифоньерку с аглицким секретом. На дворе нагружаются добром подводы, и отовсюду на них с завистью глядят покидаемые
в городе раненые. Тут же стоит Наташа с братом Петей.
Арестовали
в саду во время работы Афанасия Ханова. Арестовали почему-то и Капралова,
увезли обоих
в город. Гребенкин скрылся. Тимофей Глухарь тоже скрывался, а вечером,
в сумерках, бегал по дачам и просил более мягкосердечных дачников подписать бумагу, что они от него обиды не имели. Почтительно кланялся, стоял без шапки.
Егора Никифорова снова
увели в камеру. Гладких уехал
в город.
— Спешить, спешить! — вскричала она, встрепенувшись. —
В ней главная беда, главная опасность, и если все эти мерзавцы нас не оставят одних, раззвонят по
городу, — что, уж верно, и сделано, — то все пропало! Она не выдержит этой всей кутерьмы и откажется. Во что бы то ни стало и немедленно надо
увезти князя
в деревню! Слетаю сама сперва, вытащу моего болвана и привезу сюда. Должен же он хоть на что-нибудь, наконец, пригодиться! А там тот выспится — и отправимся! — Она позвонила.
— Господи, да — что же это? За что? Ведь это — хозяин, хозяева мы! Ну, дайте я
увезу его, ему лечиться надо,
в город надо ему! Да — позвольте же увезти-то…
Уцелевших жителей опальных
городов сотнями
уводили в Александровскую слободу, где они
в обширных теплицах ожидали своей участи.
Параша. Ну, так что ж? Ты знаешь,
в здешнем
городе такой обычай, чтобы невест
увозить. Конечно, это делается больше по согласию родителей, а ведь много и без согласия
увозят; здесь к этому привыкли, разговору никакого не будет, одно только и беда: отец, пожалуй, денег не даст.
А у нас, ведь знаете, как делается: пока гром не грянет, никто не перекрестится; а там и пойдут телеграммами губернатора бомбардировать: «Войска давайте!» И холеры-то пока, слава богу, у нас нет никакой, а посмотрите, какие уже слухи ходят: пьяных, говорят, таскают
в больницы и там заливают известкой, колодцы
в городе все отравлены, и доктора, только один чистый оставили — для себя; многие уже своими глазами видели, как здоровых людей среди бела дня захватывали крючьями и
увозили в больницу.
— Ну, ладно, потом разберем, — ответил воевода. — Кабы не вырастил такую вострую дочь, так отведать бы тебе у Кильмяка лапши… А ты, отецкая дочь,
уводи отца, пока игумен не нагнал,
в город.
— Послушай, добрый человек, — произнес Антон, оглядывая с беспокойством постоялый двор и навесы, — послушай, мотри, не было бы лиха… не обидели бы меня… не
увели бы лошаденки; я слышал, народ у вас
в городах на это дело добре податлив…
Их рассуждения очень сильно напоминали остроумие и сообразительность жителей того
города,
в котором Чичиков покупал мертвые души и собирался
увезти губернаторскую дочку…
Александр не раз являлся
в город, отнимал у жены все зажитые ею платья и вещи и рубил их
в мелкие кусочки на пороге, а жену избивал и
уводил в деревню.
Евреи из Антиохии делали ему большие заказы и, забирая себе его «златокузню»,
увозили его художественные произведения
в свой
город и там продавали по чрезвычайно высокой цене и наживали большие выгоды.
Встревоженные этим, аскалонцы считали возможным, что ободрившиеся разбойники, при чьей-нибудь тайной помощи, проберутся, переодетые,
в самый
город Аскалон, нападут на темницу, выбьют дверь и
уведут Анастаса, которого одно имя внушало всем содроганье.
Благочинный и перегудинский поп всё это выслушали, все записали и оба к той записи подписались, прочитали отцу Савве, а потом пошли
в церковь, положили везде печати и уехали
в губернский
город к архиерею и самого отца Савву с собой
увезли.
Там,
в городе, ни мебели, ни прислуги… всё на дачу
увезли… питаешься чёрт знает чем, не пьешь чаю, потому что самовар поставить некому, не умываешься, а приедешь сюда,
в это лоно природы, изволь идти пешком по пыли, по жаре… тьфу!
Надел он на него мешок. Пошел Аггей, ни слова не сказавши,
в город. Идет, а сам думу думает о своей напасти и не знает, откуда она на него пришла. Обманщик, видно, какой-нибудь, на него похожий, его платье взял и коня
увел. И чем дальше идет Аггей, тем больше сердце у него разгорается. «Уж покажу я ему, что я Аггей — настоящий, грозный правитель. Прикажу на площадь отвести и голову отрубить. А пастуха тоже так не оставлю», — подумал Аггей, да вдруг вспомнил про мешок и застыдился.
Граф же Растопчин, который то стыдил тех, которые уезжали, то вывозил присутственные места, то выдавал никуда негодное оружие пьяному сброду, то поднимал образà, то запрещал Августину вывозить мощи и иконы, то захватывал все частные подводы, бывшие
в Москве, то на 136 подводах
увозил делаемый Леппихом воздушный шар, то намекал на то, что он сожжет Москву, то рассказывал, как он сжег свой дом и написал прокламацию французам, где торжественно упрекал их, что они разорили его детский приют; то принимал славу сожжения Москвы, то отрекался от нее, то приказывал народу ловить всех шпионов и приводить к нему, то упрекал за это народ, то высылал всех французов из Москвы, то оставлял
в городе г-жу Обер-Шальме, составлявшую центр всего французского московского населения, а без особой вины приказывал схватить и
увезти в ссылку старого почтенного почт-директора Ключарева; то сбирал народ на Три Горы, чтобы драться с французами, то, чтоб отделаться от этого народа, отдавал ему на убийство человека, и сам уезжал
в задние ворота; то говорил, что он не переживет несчастия Москвы, то писал
в альбомы по-французски стихи о своем участии
в этом деле, [Je suis né Tartare. Je voulus être Romain. Les Français m’appelèrent barbare. Les Russes — Georges Dandin.